Неточные совпадения
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще не знают, кто таков на самом
деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел
по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом
деле такой?
Благодарю покорно,
Я скоро к ним вбежал!
Я помешал! я испужал!
Я, Софья Павловна, расстроен сам,
день целый
Нет отдыха, мечусь как словно угорелый.
По должности,
по службе хлопотня,
Тот пристает, другой, всем
дело до меня!
По ждал ли новых я хлопот? чтоб был обманут…
Сергей Сергеич, это вы ли!
Нет! я перед родней, где встретится, ползком;
Сыщу ее на
дне морском.
При мне служа́щие чужие очень редки;
Всё больше сестрины, свояченицы детки;
Один Молчалин мне не свой,
И то затем, что деловой.
Как станешь представлять к крестишку ли,
к местечку,
Ну как не порадеть родному человечку!..
Однако братец ваш мне друг и говорил,
Что вами выгод тьму
по службе получил.
— Какой еще жизни и деятельности хочет Андрей? — говорил Обломов, тараща глаза после обеда, чтоб не заснуть. — Разве это не жизнь? Разве любовь не
служба? Попробовал бы он! Каждый
день — верст
по десяти пешком! Вчера ночевал в городе, в дрянном трактире, одетый, только сапоги снял, и Захара не было — все
по милости ее поручений!
В петербургской
службе ему нечего было делать с своею латынью и с тонкой теорией вершать
по своему произволу правые и неправые
дела; а между тем он носил и сознавал в себе дремлющую силу, запертую в нем враждебными обстоятельствами навсегда, без надежды на проявление, как бывали запираемы,
по сказкам, в тесных заколдованных стенах духи зла, лишенные силы вредить.
Вронский слушал внимательно, но не столько самое содержание слов занимало его, сколько то отношение к
делу Серпуховского, уже думающего бороться с властью и имеющего в этом свои симпатии и антипатии, тогда как для него были
по службе только интересы эскадрона. Вронский понял тоже, как мог быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумывать, понимать вещи, своим умом и даром слова, так редко встречающимся в той среде, в которой он жил. И, как ни совестно это было ему, ему было завидно.
Окончив курсы в гимназии и университете с медалями, Алексей Александрович с помощью дяди тотчас стал на видную служебную дорогу и с той поры исключительно отдался служебному честолюбию. Ни в гимназии, ни в университете, ни после на
службе Алексей Александрович не завязал ни с кем дружеских отношений. Брат был самый близкий ему
по душе человек, но он служил
по министерству иностранных
дел, жил всегда за границей, где он и умер скоро после женитьбы Алексея Александровича.
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение
по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той, что у него была в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому
делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
Кроме того, беда одна не ходит, и
дела об устройстве инородцев и об орошении полей Зарайской губернии навлекли на Алексея Александровича такие неприятности
по службе, что он всё это последнее время находился в крайнем раздражении.
Г-н Беневоленский некогда состоял на
службе в ближайшем уездном городе и прилежно посещал Татьяну Борисовну; потом переехал в Петербург, вступил в министерство, достиг довольно важного места и в одну из частых своих поездок
по казенной надобности вспомнил о своей старинной знакомой и завернул к ней с намерением отдохнуть
дня два от забот служебных «на лоне сельской тишины».
— Драма, — повторил поручик, раскачивая фляжку на ремне. — Тут — не драма, а —
служба! Я театров не выношу. Цирк — другое
дело, там ловкость, сила. Вы думаете — я не понимаю, что такое — революционер? — неожиданно спросил он, ударив кулаком
по колену, и лицо его даже посинело от натуги. — Подите вы все к черту, довольно я вам служил, вот что значит революционер, — понимаете? За-ба-стовщик…
— Конечно, смешно, — согласился постоялец, — но, ей-богу, под смешным словом мысли у меня серьезные. Как я прошел и прохожу широкий слой жизни, так я вполне вижу, что людей, не умеющих управлять жизнью, никому не жаль и все понимают, что хотя он и министр, но — бесполезность! И только любопытство, все равно как будто убит неизвестный, взглянут на труп, поболтают малость о причине уничтожения и отправляются кому куда нужно: на
службу, в трактиры, а кто —
по чужим квартирам,
по воровским
делам.
Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять. «Воля ваша, — сказал он. — Коли уж мне и вмешаться в это
дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему
по долгу
службы, что в фортеции умышляется злодействие, противное казенному интересу: не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры…»
Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто, кроме меня, не понял грубых его обиняков;
по крайней мере никто не обратил на них внимания. От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил, что все они люди беспутные и горькие пьяницы, и дружески советовал мне оставить стихотворство, как
дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее.
— А наконец 17… года сентября 6-го
дня отец его волею божиею помер, а между тем он проситель генерал-аншеф Троекуров с 17… года почти с малолетства находился в военной
службе и
по большой части был в походах за границами, почему он и не мог иметь сведения, как о смерти отца его, равно и об оставшемся после его имении.
Розанов хочет с художественным совершенством выразить обывательскую точку зрения на мир, тот взгляд старых тетушек и дядюшек,
по которому государственная
служба есть
дело серьезное, а литература, идеи и пр. — пустяки, забава.
Не говоря о домашних отношениях, в особенности при смерти его отца, панихидах
по нем, и о том, что мать его желала, чтобы он говел, и что это отчасти требовалось общественным мнением, —
по службе приходилось беспрестанно присутствовать на молебнах, освящениях, благодарственных и тому подобных
службах: редкий
день проходил, чтобы не было какого-нибудь отношения к внешним формам религии, избежать которых нельзя было.
— Тебе шестнадцатый год, — продолжал опекун, — пора о
деле подумать, а ты до сих пор, как я вижу, еще не подумал,
по какой части пойдешь в университете и в
службе.
По военной трудно: у тебя небольшое состояние, а служить ты
по своей фамилии должен в гвардии.
Они одинаково прилежно занимались
по всем предметам, не пристращаясь ни к одному исключительно. И после, в
службе, в жизни, куда их ни сунут, в какое положение ни поставят — везде и всякое
дело они делают «удовлетворительно», идут ровно, не увлекаясь ни в какую сторону.
Утро уходило у него на мыканье
по свету, то есть
по гостиным, отчасти на
дела и
службу, — вечер нередко он начинал спектаклем, а кончал всегда картами в Английском клубе или у знакомых, а знакомы ему были все.
Все торопятся — кто на работу, на
службу, кто с работы, со
службы,
по делам, но прежних пресыщенных гуляющих, добывающих аппетит, не вижу… Вспоминается: «Теперь брюхо бегает за хлебом, а не хлеб за брюхом».
Между моими знакомыми был один почтенный старец, исправник, отрешенный
по сенаторской ревизии от
дел. Он занимался составлением просьб и хождением
по делам, что именно было ему запрещено. Человек этот, начавший
службу с незапамятных времен, воровал, подскабливал, наводил ложные справки в трех губерниях, два раза был под судом и проч. Этот ветеран земской полиции любил рассказывать удивительные анекдоты о самом себе и своих сослуживцах, не скрывая своего презрения к выродившимся чиновникам нового поколения.
И заметьте, что это отрешение от мира сего вовсе не ограничивалось университетским курсом и двумя-тремя годами юности. Лучшие люди круга Станкевича умерли; другие остались, какими были, до нынешнего
дня. Бойцом и нищим пал, изнуренный трудом и страданиями, Белинский. Проповедуя науку и гуманность, умер, идучи на свою кафедру, Грановский. Боткин не сделался в самом
деле купцом… Никто из них не отличился
по службе.
Худой, желчевой, тиран
по натуре, тиран потому, что всю жизнь служил в военной
службе, беспокойный исполнитель — он приводил все во фрунт и строй, объявлял maximum на цены, а обыкновенные
дела оставлял в руках разбойников.
По сю сторону Уральского хребта
дела делаются скромнее, и, несмотря на то, я томы мог бы наполнить анекдотами о злоупотреблениях и плутовстве чиновников, слышанными мною в продолжение моей
службы в канцелярии и столовой губернатора.
Следующий
день был солнечный и морозный. Утром я построил свою команду, провозгласил тост за всех, кто содействовал снаряжению нашей экспедиции. В заключение я сказал людям приветственное слово и благодарил их за примерную
службу. Крики «ура» разнеслись
по лесу.
Прогоны выдаются уходящим в отставку, а также берущим отпуск
по истечении 5-10 лет со
дня поступления на
службу; последние могут не уезжать, так что прогоны играют роль пособия или награды.
— Два года назад, да! без малого, только что последовало открытие новой — ской железной дороги, я (и уже в штатском пальто), хлопоча о чрезвычайно важных для меня
делах по сдаче моей
службы, взял билет, в первый класс: вошел, сижу, курю.
Кроме Белоконской и «старичка сановника», в самом
деле важного лица, кроме его супруги, тут был, во-первых, один очень солидный военный генерал, барон или граф, с немецким именем, — человек чрезвычайной молчаливости, с репутацией удивительного знания правительственных
дел и чуть ли даже не с репутацией учености, — один из тех олимпийцев-администраторов, которые знают всё, «кроме разве самой России», человек, говорящий в пять лет
по одному «замечательному
по глубине своей» изречению, но, впрочем, такому, которое непременно входит в поговорку и о котором узнается даже в самом чрезвычайном кругу; один из тех начальствующих чиновников, которые обыкновенно после чрезвычайно продолжительной (даже до странности)
службы, умирают в больших чинах, на прекрасных местах и с большими деньгами, хотя и без больших подвигов и даже с некоторою враждебностью к подвигам.
Генерал
день и ночь был занят, хлопотал о
делах; редко видели его более занятым и деятельным, — особенно
по службе.
Тарас Семеныч скрепя сердце согласился. Ему в первый раз пришло в голову, что ведь Устенька уже большая и до известной степени может иметь свое мнение. Затем у него своих
дел было
по горло: и с думскою
службой и с своею мельницей.
— А ко всему, что сказал я, прибавлю вам, Дарья Сергевна, еще, — молвил Патап Максимыч. — Теперь ведь Манефа игуменьей только
по имени, на самом-то
деле мать Филагрия всем заправляет — и хозяйством, и
службой, и переписку с петербургскими да с московскими ведет. Чать, знаете ее? Манефина-то наперсница, взбалмошная, бесшабашная Фленушка.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как
служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза
по три или
по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это
дело, сам посуди…
Насчет
дел по городу разные люди являлись к Чапурину с предложеньями заняться устройством их, были в том числе и отставной стряпчий, и выгнанный из
службы становой, и промотавшиеся дотла помещики, и прогоревшие купцы.
Со
дней Никонова гоненья до
дня блаженной кончины Федора Меркулыча у них в дому канонницы на един час не переводились, негасимую
по усопшим читали, божественные
службы правили.
Церковным попам спервоначалу-то это не больно было в охоту, потому что у них
по будням-то одни колокола
службу правят, а поп с дьячком да причетники либо спят, либо бражничают, а тут каждый при своем
деле будь.
До Лыкова считают не больше двенадцати верст; но так как лошадей берегут, то этот небольшой переезд берет не менее двух часов. Тем не менее мы приезжаем на место,
по крайней мере, за час до всенощной и останавливаемся в избе у мужичка, где происходит процесс переодевания. К Гуслицыным мы поедем уже
по окончании
службы и останемся там гостить два
дня.
Сроки
службы, установленные «Положением», оказались обязательными только на бумаге, а на
деле заинтересованные стороны толковали их каждая по-своему.
Хитры были, догадливы келейные матери. В те самые
дни, как народ справлял братчины, они завели
по обителям годовые праздники. После торжественной
службы стали угощать званых и незваных, гости охотно сходились праздновать на даровщину. То же пиво, то же вино, та же брага сыченая, те же ватрушки, пироги и сочовки, и все даровое. Молёного барашка нет, а зато рыбы — ешь не хочу. А рыба такая, что серому люду не всегда удается и поглядеть на такую… Годы за годами — братчин
по Керженцу не стало.
— Спокойся, — сказала Манефа, — спокойся теперь. Завтрашнего
дня ответ тебе дам… Часы [Утренняя
служба, вместо обедни.] отправишь, ко мне забреди. А послезавтра праздник у нас и собранье — милости просим попраздновать: со всеми матерями приходи и белицы чтоб все приходили… А на завтра вышли ко мне, матушка, трудниц своих с пяток — в келарне бы полы подмыли да кой-где
по кельям у стариц… Свои-то в разгоне
по случаю праздника, все за работами… Так уж ты мне пособи.
— Не больно далече отсюда, — сказал Сергей Андреич. — У меня на пароходах. Возьму тебя, Алексей Трифоныч, со всяким моим удовольствием, если только Патап Максимыч отпишет, что расстался с тобой добрым порядком. А без его решенья принять тебя на
службу мне нельзя… Сам знаешь, он ведь мне заместо отца… Вот и попрошу я
по этому
делу его родительского благословенья, навеки нерушимого, — добродушно подсмеялся Колышкин.
— Постарайся, Виринеюшка, ради Господа постарайся… Сама ведаешь, какой
день станем праздновать… Опять же собрание и почетные гости… Постарайся ради почести нашей обители… У Аркадьюшки
по службе все будет как следует, не осрами и ты нас, пожалуйста… Трапезными учреждениями слава обители перед людьми высится больше, чем Божественной
службой… Так уж ты постарайся, покажи гостям наше домоводство… Слава бы про нашу обитель чем не умалилась. Потерьки бы какой нашей чести не случилось!..
По скитскому заведенью на тот
день в моленной великая
служба бывала, а в келарне праздничные кормы ставились.
Ни
службы по часовням, ни кормы
по келарням не помогали Насте. Через каждые два-три
дня пересылалась Манефа с Осиповкой, каждый раз одну весть привозили ей: «нет облегчения».
А милостыню
по нищей братии раздавали шесть недель каждый Божий
день. А в Городецкую часовню и
по всем обителям Керженским и Чернораменским разосланы были великие подаяния на
службы соборные, на свечи негасимые и на большие кормы
по трапезам… Хорошо,
по всем порядкам, устроил душу своей дочери Патап Максимыч.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают,
по скольку кафизм в
день она прочитывает; каждый ли праздник
службу правят, приходят ли на
службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— А
по какому же еще? — быстро подхватил Стуколов и, слегка нахмурясь, строго взглянул на отца Михаила. — Какие еще
дела могут у тебя с Патапом Максимычем быть? Не
службу у тебя в часовне будет он править… Других делов с ним нет и быть не должно.
Когда в Манефиной часовне отпели соборную
службу по новопреставленном рабе Божием Михаиле и затем нерасходно зачали другой канон за девицу Евдокию, Петр Степаныч Самоквасов не счел нужным молиться за упокой неведомой ему девицы и, заметив, что Фленушки нигде не видно, вздумал иным
делом на досуге заняться…
Литературная жилка задрожала. Мне и раньше хотелось какого-нибудь более прочного положения.
Службу я — принципиально — устранял из своей карьеры. Журнал представился мне самым подходящим
делом.
По выкупу я должен был получить вскоре некоторую сумму и в случае надобности мог, хоть и за плохую цену, освободиться от своей земли.
Таким оставался он и позднее, когда я стал часто бывать у Соллогубов, но больше у жены его, графини Софьи Михайловны (урожденной графини Виельгорской), чем у него, потому что он то и
дело уезжал в Петербург, где состоял на какой-то
службе, кажется
по тюремному ведомству.